Вопросов больше имею

У Китинга мелькнула мысль, действительно ли он любит свою мать. Но она была его матерью, а по всеобщему убеждению, этот факт автоматически означал, что он ее любит; и все чувства, которые он к ней испытывал, он привык считать любовью. Он не знал, почему обязан считаться с ее мнением. Она была его матерью, и предполагалось, что это заменяет все «почему».

Айн Рэнд, «Источник»

Жизненное пространство человека сильно уменьшается, когда человек перестает задавать вопросы. Если у меня есть вопрос — то я допускаю что-то неизвестное в свой мир. Если вопросов нет, и я решил, что знаю достаточно, — я замыкаюсь в своем мире, и все, что по ту сторону границы, перестает для меня существовать. Вопрос размыкает эту границу, дает возможность выйти за ее пределы.

Заглянув в себя, можно найти огромное количество раз и навсегда установленных фактов, аксиом, убеждений. Если человек держится за них и нам это в определенном контексте нравится или выгодно, мы называем такого человека принципиальным. Если не нравится или невыгодно — то упертым и упрямым. Само по себе же такое стремление придерживаться императивов валентности не имеет — и можно нейтрально обозначить его как самоограничение.

Разумеется, самоограничения бывают разными, и я хорошо себе представляю осознанное самоограничение, соотносящееся с определенной целью или ценностью. Но основная масса, кажется, остается неосознанной. И защищает себя от осознания именно тем, что устанавливает табу на вопросы. В конце концов, какие могут быть вопросы, если «я твоя мать», «дети — самое важное в этом мире» или «все, кто против ФЗ ‘о защите детей’ — педофилы»?

Неосознанные самоограничения часто воспринимаются извне — из семьи, учебной или профессиональной среды, общества в целом, и постепенно становятся частью нас. Они как бы маркируют нас: с ними мы принадлежим к группе со схожими установками. И одновременно таким образом группа получает возможность проявиться в нас и вовне через нас. В нашей семье все любят и уважают маму, и я тоже — и через это (в том числе) я становлюсь членом моей семьи, и одновременно моя семья проявляется во мне. Мое профессиональное окружение проявляется во мне через то, что я несу в себе стереотипы, характерные для этого окружения, и я принадлежу через это (в том числе) к этой профессии. Я должен праздновать день победы и ронять слезу на гвоздичку, должен ругать танцующих у алтаря девочек, должен обрушиваться гневом на однополые партнерства или сторонников эвтаназии, и прочее, и прочее — потому что я член этого общества, и одновременно через это во мне мое общество проявляется.

И тогда там, где я перестал задавать вопросы и неосознанно закрыл границу своего мира, снаружи это будет выглядеть как идентификация: я — член определенной группы людей. Внутри же там, где раньше был я, теперь проявляется моя семья, моя профессия, мое общество и мое что-то еще. А меня в моем мире становится все меньше, пространство для меня сужается, и тогда я или могу привыкать к тесноте, или что-то с этим делать.

Позиция открытости, помимо прочих ее преимуществ, — хорошая профилактика сужения жизненного пространства. Там, где есть место удивлению, неожиданности, открытию, вопросам, пусть и неудобным, — есть место и мне. И тогда я могу впустить в свой мир и семью, и общество, и много кого еще. И всем им места будет достаточно.

Написано для ruspioner.ru.

Ссылка на источник